«Предсказание-и-влияние с точностью, масштабом и глубиной»… и карты таро. Часть 2

На связи Илья Радевич.

Итак, если подытожить предыдущую часть: контекстуальная поведенческая наука - это научная программа, занимающая позицию минимизации онтологических обязательств. В контексте нашего обсуждения это означает, что мы не обосновываем свои модели и практику их применения ссылками на существование некоторой "реальности самой по себе" - равно как и не строим науку на утверждениях о её отсутствии. Наши конструкты (модели, теории, определения, гипотезы, описания и т.д.) не являются зеркалами реальности. Это инструменты, позволяющие ориентироваться в конкретных событиях и эффективно действовать с ними и в них (Kantor, 1924).

Мне очень близка формулировка, которую предлагает Эмили Сандоз. В одном из своих докладов она описывает этот сдвиг следующим образом: вместо поиска "истинной" реальности, которую нужно раскрыть, мы задаём другой вопрос - насколько наши способы описания и выделения элементов происходящего работают в контексте достижения наших аналитических и практических целей. Насколько они позволяют нам действовать. В этом смысле научные понятия можно рассматривать не как зеркала, а как инструменты - скорее как молотки, чем как отражающие поверхности.

Это важная метафора. Она обращает наше внимание на то, что сам акт нашей концептуализации - это уже наше действие. Когда мы описываем клиента, вводим категории, строим модель случая - мы не "фиксируем" какую-то реальность, мы уже изменяем поле взаимодействия. Поэтому наш вопрос и смещается: не "насколько точно это отражает мир", а "насколько это позволяет действовать и к каким последствиям это приводит".

Однако здесь легко попасть в упрощение. Прагматизм иногда понимают как разрешение считать истинным всё, что "хоть как-то работает". Но это неверно! Как замечает Шерил Мисак, утверждение в прагматической традиции - это не просто удобная формулировка, а акт, связанный с обязательствами. Делая утверждение, мы обязуемся различать более и менее обоснованные позиции, отвечать на возражения, соотносить свои высказывания с опытом и быть готовыми к их пересмотру. Иначе говоря, речь идёт не о произвольной полезности, а о дисциплинированной практике проверки и коррекции! 

Может быть, все это звучит сейчас несколько пафосно, но это имеет прямое отношение к нашему обсуждению. Когда мы говорим о работоспособности или "успешном срабатывании" (successful working) как критерии истины, нам крайне важно уточнить:

1. Во-первых, он никогда не применяется к действиям! Как замечает Стивен Хэйс (1993): "Истина - это вербальное понятие, применимое только к вербальным событиям. Утверждения могут быть истинными или ложными; реальные истории - нет.". То есть называть поступки "истинными" мы никогда не можем.
2. Во-вторых, он применим не к любому произвольному высказыванию, а именно что к утверждениям! А утверждения отличаются от других высказываний тем, что претендуют на описание условий и последствий действия и тем самым берут на себя определённые эпистемические обязательства. В этом смысле, например, фраза клиента "я не достоин лучшего" не является утверждением, подлежащим проверке через критерий успешного срабатывания. Это высказывание с другой функцией - оно может выражать переживание, задавать направление поведения, организовывать взаимодействие. И обращаться с ним нужно иначе. Оно не может быть "истинными" или "ложным" в прагматическом смысле.

Иными словами "работоспособность" как критерий истины - это не то, что мы имеет право "повесить" на все что угодно. И большим мастерством для контекстуального поведенческого специалиста будет среди всего многообразия происходящего в его профессиональной жизни сформулировать именно те гипотезы, к которым successful working будет вообще применимым.

Теперь вернёмся к вопросу об онтологических обязательствах. В науке утверждение о том, что нечто существует, всегда влечёт за собой бремя обоснования. И это обоснование лежит на утверждающем. Нельзя просто перенести его на сомневающегося, предложив "доказать обратное", и нельзя обойти его, объявив утверждение принципиально недоказуемым и потому допустимым. В научной практике высказывания такого рода требуют строгой аргументации (Misak, 1998).

Именно поэтому чрезмерные онтологические обязательства становятся проблематичными для прагматически ориентированной науки о поведении. Они фиксируют интерпретации как окончательные и тем самым ограничивают гибкость анализа и вмешательства. Отказываясь от них, мы не становимся "слепыми" или дезориентированными. Мы просто переносим центр тяжести: с вопроса "что это на самом деле?" - на вопрос "что позволяет нам действовать и с какими последствиями?".

Но этот переход может очень непросто переживаться нами, он действительно может выбивать почву из-под ног. Возникают вполне естественные вопросы:

• Как работать с "потребностями", если не рассматривать их как внутренние причины поведения?
• Как менять "убеждения", если не предполагать существование когнитивных структур, обрабатывающих информацию?
• Как говорить о конфликтах, если не апеллировать к бессознательному как особому "вместилищу" этих конфликтов?

Разве не наличие этих сущностей должно обосновывать наши действия?

Именно в этот момент обычно возникает ответ, который на первый взгляд выглядит вполне "прагматическим": "но это же все работает!". Психоанализ, Когнитивная терапия Бека, Теория самодетерминации - они же работают! Есть исследования эффективности!

И да - это действительно работает. Но для нас важно не просто зафиксировать факт локальной эффективности. Важно понять, при каких условиях, в каком масштабе и с какой степенью надёжности это работает. Как пишет Дермот Барнс-Холмс (2000), функциональные контекстуалисты сохраняют принципиальную незаинтересованность в онтологии, одновременно проявляя глубокий интерес к эпистемологии, вытекающей из поведенческого прагматизма.

В этом смысле критерий "успешного срабатывания" означает следующее: гипотеза оказывается "истинной в опыте" не сама по себе, а постольку, поскольку она ведёт к действиям, способствующим достижению наших целей - и выдерживает множественные проверки. Она буквально "выживает" в опыте и становится инструментом, который можно применять дальше.

И вот здесь возникает ключевая мысль всего этого цикла постов: если мы говорим только о "работоспособности" без уточнения целей и нормативных ограничений, то мы действительно рискуем скатиться в релятивизм. Это хорошо описывал Стефен Пеппер (1942): если истинным у нас считается всё, что помогает достигать любых целей, то в итоге допустимым становится практически всё. И мы приходим к знаменитому кредо ассассинов: "ничто не истинно - все дозволено" - и тогда мы оказываемся в популярной компьютерной игре, но никак не в науке.

И именно здесь появляется значение того критерия, с которого мы начали: предсказание-и-влияние с точностью, масштабом и глубиной. Стивен Хэйс все в той же статье 2012-го подчёркивает, что наука - это социальное предприятие, и публичное формулирование целей необходимо для кооперации и ответственности. Функциональный контекстуализм предлагает конкретную цель: предсказывать-и-влиять на поведение целостных организмов в контексте - с точностью, масштабом и глубиной.

Это означает, что "истинно" в рамках КПН не всё, что локально сработало, а то, что позволяет систематически достигать этой цели. И это гораздо более строгий критерий, чем может показаться.

Теперь вернемся к по-настоящему важным вопросам. К картам таро. Допустим, специалист использует карты таро как инструмент работы и сообщает, что это "помогло" в конкретном случае. На уровне локального влияния это может быть правдой. Но проходит ли это практику через критерий предсказания? Обеспечивает ли это воспроизводимость? Масштабируемость? Согласованность с другими областями знания? Именно здесь становится заметным, что единичное "срабатывание" не равно прохождению научного критерия.

Таким образом, прагматический критерий в контекстуальной поведенческой науке одновременно делает две вещи: с одной стороны, он позволяет минимизировать онтологические обязательства и не привязывать практику к недоказуемым метафизическим утверждениям. С другой - он защищает нас от релятивизма, задавая строгие нормативные ориентиры научной и клинической работы.

В следующей части мы подробнее разберём саму связку "предсказание-и-влияние" - почему эти два компонента неразделимы и как именно они работают вместе. А уже через часть мы попытаемся разобраться, что такое точность, масштаб и глубина и откуда они вообще у нас взялись.

Референсы к этой части:

Barnes-Holmes, D. (2000). Behavioral pragmatism: No place for reality and truth. The Behavior Analyst, 23(2), 191–202.

Hayes, S. C., Hayes, L. J., Reese, H. W., & Sarbin, T. R. (Eds.). (1993). Varieties of scientific contextualism. Reno, NV: Context Press.

Hayes, S. C., Barnes-Holmes, D., & Wilson, K. G. (2012). Contextual behavioral science: Creating a science more adequate to the challenge of the human condition. Journal of Contextual Behavioral Science, 1(1–2), 1–16.

Kantor, J. R. (1924, 1926). The principles of psychology (Vols. I & II). Akron, OH: Principia.

Misak, C. (1998). Deflating truth: Pragmatism vs. minimalism. The Monist, 81(3), 407–425. https://doi.org/10.5840/monist199881322

Stephen C. Pepper's world hypotheses: A Study in Evidence. (1942) Journal of the Experimental Analysis of Behavior.